Порно рассказы — Голубая рапсодия

     Устроили меня в терапевтическое отделение местного лазарета. Главное здание было двуэтажным. Нижний этаж — приемное отделение, чуть-чуть кожного, и моя, сходу родная терапия. На втором этаже — хирургия. Как на данный момент помню год постройки: 1897. Да, еще столовая на втором этаже. Другие домики гораздо меньше. Магазин тоже небольшой. Вдалеке, как ему и полагается, заразное отделение. Даже огород имеет место быть. Небольшой, но что-то там вырастает, я в этом не разбираюсь. Палата просторная, на восемь человек. Потолки высокие. Класс! Нравится мне тут. Только вот снова забор. А за ним дома, такие прекрасные и личные. Один вообщем древесный. Древесный и голубой. Вот если бы там и владелец был под цвет дома! Да куда уж там! Не дождешься от их. Кому какое дело, что я изнемогаю от спермотоксикоза. Но это не болезнь для комиссования, нужно обосновывать, что я имею полное право уехать отсюда прям домой. Это последний мой лазарет. На данный момент либо никогда.
     Так я задумывался, лежа на кровати в углу просторной палаты. Никого не было, хотя, судя по полотенцам, еще трое должны были быть. Задремал. Когда пробудился, увидел всех троих. Один — самый неплохой. Костик из малеханького города в Ростовской области. Другой — очевидно из Средней Азии, непринципиально, откуда. 3-ий — из какого-то коллективного хозяйства на Украине. Я расспросил хлопцев о местных порядках. Тут принуждают работать. Тоже мне новость! Я бы опешил оборотному. Терапия пашет на огороде. Отделяет сорняки от чего-то. На дворе июль, наверное, что-то уже и подросло. Костик лежит тут 2-ой месяц, конкретно он в главном и делится со мной своими впечатлениями. Только начальник отделения, майор с усами, как у Буденного, представляет определенную опасность. Курить, гад, не разрешает. Сходу выписывает, если засечет. Это тоже не впервые, но я даю для себя слово быть усмотрительным. И предлагаю Косте пойти покурить. Наверное, что-то у меня с ним получится. Приятный юноша. Среднего роста, с кучерявыми светлыми волосами и вздернутым носиком. То, что доктор прописал. С его помощью я вызнал, где в заборе дырки. Если пройти минуя инфекции, позже минуть кочегарку, попадаешь на полностью штатскую поляну. Впереди — малая речушка Россь. Хоть и малая, но купаться можно. Только после 5, когда Буденный и иже с ним домой уйдут. А было только время обеда. Мы поднялись в столовую, где нас сытно и смачно накормили. Как тут все-же отлично! Даже домой расхотелось. Об этом, правда, я помолчал, когда Буденный вызвал меня на осмотр. В связи с тем, что я был самым нездоровым человеком в Белорусском военном окружении ну и в армиях государств Варшавского контракта вообщем, он решил сам вести мою историю заболевания и лично осматривать меня. Я показал ему все. На что способен. Но в ближайшее время я привык разговаривать с людьми среднего уровня развития, тот же оказался умнее и прозорливее. Короче говоря, не поверил. Необходимо было срочно готовить припадок для больщей уверительности. Но сначала поглядим, в какую сторону ветер подует. А усы у него вправду неплохи. Вот только жалко, что не дурачина. Ну и это хорошо: борьба с сильным конкурентом и победа над ним еще ценнее. Победю обязательно. Где наша не пропадала!
     Снова заснул, последовав примеру сопалатников. Пробудился, а нас уже пятеро. Еврейчика привезли. Тоже с сердечком. Но место самого хворого занято. Хоть и умный еврейчик, но самый нездоровой я. Опыт, отпрыск ошибок тяжелых. И гений, парадоксов друг. И случай… Это я ему так произнес. Но он Пушкина тоже знал.
     Хрен с ним. Уже практически 6, а я еще не купался. Костик, пойдем. Летс гоу, как молвят в Америке. Кстати, мы лишь на инглише с ним и трепались. Назло остальным. А еврейчик, хоть и умненький, а инглишем не обладал. Вобщем, хватит о нем. У него писька малая. Так мне сходу показалось, а от мысли проверить стало противно.
     А вот у Костика большая. Это я узрел, когда он стал предо мной в трусиках. Разбежался — и грациозно нырнул прямо в Россь. Я — за ним. В особенности развернуться было негде, все нездоровые вылезли на пляж, потому плавали недолго. Ну и к тому же с непривычки все промерзло. Обсохли. Я предложил пройтись повдоль речки. Согласился, а что еще делать. Когда мы отошли от общей массы нездоровых, я начал расспрашивать, как тут насчет баб-с. Есть в аптеке одна хорошая, только вот не любит она Костю. Всем дает, а вот его не приемлет категорически. Совместно с братцем в госпитальной аптеке работает. Брату лет 20 — это на мой вопрос. А она даже очень привлекательная, Костик аж возбудился. Какой-же он потрясающий, когда в одних трусах. Мускулистый, попочка аккуратная, ножки тонкие. Беру! Но не знаю, на какой козе подъехать. Выражаю сожаление по поводу того, что с бабами туговато. Говорю, что в принципе мне все равно, с сестрой либо с братом. «Ты не знаешь, может, брат дает?» Не знает Костик, не инспектировал. «Раз уж такое дело, Константин, давай хоть братца раскрутим». «Что я, педик что ли?» «Да брось ты, один раз не пидарас. Ты в рот, я в зад. Либо напротив». Тормознули. Глядит с энтузиазмом: «А что это тебя на мужчин тянет?» «А мне все равно, охото ведь». Он соглашается. И ему тоже охото. Сам произнес.
     Отошли мы уже далековато, купающихся нездоровых практически не видно. Впереди несколько кустиков прямо на берегу. Надоело, давай посидим. Ну и возбудился я от таких дискуссий. И Костик тоже. Сели. Смотрю, а там эрекция полным ходом, через трусы пульсация ощущается. Трусики влажные — все-все видно. Смотрел до того времени, пока Костик мой ясный и безгрешный взгляд, направленный туда, не перехватил. Он предложил оргазмировать вручную. Я решил малость поиздеваться: ага, так ты, оказывается, злобный мастурбатор. Он обиделся. Наверное, для него это так же плохо, как и педик. Я, говорю, в кулак не испытываю оргазм. Западло. Уж лучше мальчугана отыскать и в попу ему разрядиться, чем с пальцами разговаривать. Не приемлю категорически. Это я на данный момент так кратко описываю. Тогда, сидя на берегу и свесив ноги в Россь, я произнес яростную речь типа лекции «О вреде онанизма как порока, калечащего психику русского бойца — заступника Отечества — и дискредитирующего оного». Подействовало. Но эрекция не спадала. Я поглядел Костику прямо в глаза. Он — в мои. Мальчишка не глуповатый, все сообразил. Трусики приспустил сходу.
     Меч-кладенец весь затрепетал, вырываясь наружу. Прекрасный клинок. Прямой. Дюймов на восемь. Естественно, прекрасный, только вот боюсь, харизму эту еще кто-либо увидит. Мы перебрались в глубь кустов. Я расчистил ложе, повалил Костика и лег сверху. Только приблизил свои губки к его, он отвернулся. Гад, не желает лобзаться. А сердце стучит сильно-сильно. На данный момент бы кардиограмму — обеих бы сходу комиссовали. Удивительно, что подобные мысли приходят в таковой момент. Не о том ты, Димка, думаешь. Сосать нужно, сосать. Целуя каждый сантиметр его красивого загорелого тела, я добрался до кладенца. Отсос в фантастическом темпе подействовал на их обоих очень стремительно. Кладенец низверг в верхний бездонный колодец несусветное количество сока, а его, владелец, казалось, вот-вот растеряет сознание. Тяжело дыша, он привстал, прислонился к пеньку и начал произносить что-то бессвязное. Клинок успокоился и уменьшился в размерах, стал припоминать нечто средневропейское и банальное. Я же возбудился не на шуточку. Осознавая, что Костик при случае может положить меня одной левой, но движимый животными инстинктами, я навис над ним. Малыш открыл глаза и увидел впереди себя нечто более красивое, чем дамский половой орган. Он желал спросить, что все это означает, но только успел открыть рот. Я вошел глубоко. Сходу сообразил, что Костик необыкновенно одарен. Заглотнул мгновенно и предложил таковой темп, что даже я не сходу вошел в ритм. Пальцы его оказались в моей клоаке, и я не выдержал. Не предупредив малыша о самом главном испытании, я пролез до предела и разрядился. Костик пробовал вырваться, но я, хладнокровно держа его за жабры, подождал, пока не солью на сто процентов. Освободив рот от собственного в нем присутствия, я прильнул к его губам. Сейчас он уже вовсю работал языком. Нам было все равно, что прямо над нами очень низковато пролетелел самолет. Время от времени мы прерывались, высовывали головы, как суслики, обозревая округи. Позже снова. Только его губки. Его язык. Я возжелал отдаться. Полностью. С потрохами. Говорю. Естественно, о чем речь. Он так и посиживает, прислонившись к пню. Клинок готов. Я сажусь на него. Приступ боли практически мгновенен. Это потрясающе, как отлично он в меня забрался. Начинаю медлительно раскачиваться на троне, приводя малыша в совсем дикое состояние нирваны. Он таранит меня все поглубже и поглубже. В конце концов, я уже не чувствую кайфа, ну и он утомляется. Лаского приподнимаю его. Слившись в лобзании, встаем. Я становлюсь буковкой «зю». Он снова таранит меня. С двойной силой и энергией. Мне больно только немножко. Позже я уже улетаю. Чувствую только скольжение клинка внутри себя, остального уже не представляю. Все, не могу, на данный момент упаду. Но он прочно держит меня. Держит с таковой силой, что не стоит и мыслить о падении. В конце концов, он не выдерживает. Начинает рычать, стонать… Всё. Я чувствую, что всё. Снутри меня бьется в конвульсиях и извергает теплоту его кладенец. Я, практически без эмоций, только с одним реальным чувством нескончаемого экстаза, падаю на травку. Мне ничего не нужно, только безрассудно не охото уходить отсюда. Я его уже люблю.
     Мой бог барахтается в речке. Я не желаю к нему. Просто нет сил. Вот он выходит и, влажный и прохладный, ложится на меня. И ему, оказывается, ничего и никого не нужно, не считая меня. И он меня любит. Во всяком случае, гласит об этом. Врешь, дурашка, это не любовь. Просто для тебя со мной отлично. И я его не люблю. Он просто нравится мне. Безрассудно. Люблю я только себя. Снова чувствую прилив сил. И писька моя это ощущает. Я предлагаю курс по полной программке. Не сходу, но соглашается. Он вполне, всецело мой. Вот он снова лежит на спине, прислонившись к пню. Я раздвигаю его ноги. Мой язык скользит по обмякшему клинку, перебегает на мешочки с орешками. Губки оплетают их. Они уже снутри меня. Стонет. Каждый волосок его мешочков отзывается ответными эмоциями. Вот я уже у входа в него. Костика обхватывает дрожь, когда мой язык лаского обхаживает вход в его пещеру. Вот язык уже там, снутри, все далее и далее пробирается по теплому туннелю. Хватит, неплохого понемножку. Костик лежит, закрыв глаза. На данный момент, когда ему станет невыносимо больно, они раскроются и сделаются круглыми. Так и есть. Я медлительно пробираюсь вовнутрь. Чувствую, что ему уже не больно. Ему уже отлично. Я весь там. Начинаю разгоняться. Он то уходит куда-то, то ворачивается и бурчит что-то. Его ладонь практически вся во мне. Счет времени потерян совсем. Не знаю, сколько воды утекает в реке, до того как я его осеменяю. Сейчас уже я купаюсь, а он лежит без признаков жизни. Дышит, правда. Ну и клинок снова стоит. Я желаю его опять. Солнце уже входит, нужно спешить. Он тоже желает еще. Уступаю и отдаюсь, лежа на животике. Когда он кончил, солнца уже нет. Целуемся прямо в воде. Друг другу в любви признаемся. Знаем, что вернемся сюда завтра.
     Ужин мы протрахали. Спать хотелось безрассудно, потому чувства голода я почувствовать не успел. Нашего отсутствия никто не увидел. Когда я уже практически спал, пришла медсестра. Произнесла, какие анализы мне нужно сдать. Костик услышал от нее о собственной выписке в пн. Заканчивалась пятница, означает, в припасе у нас было минимум два денька. Костик перебрался на кровать рядом с моей. Соседи уже спали, потому мы без особенной боязни взялись за руки и тихонечко обменялись объяснениями в любви.
     Естественно, это не любовь. Я и сам был незначительно удивлен настолько резвой победе. Просто охото парню, и все здесь. Отлично знаю, отдайся ему завтра аптекарша, он и мыслить обо мне забудет. Но она ему, дай Бог, не даст. Ну и не пущу я его к ней. Он же мой сейчас. Сам гласил, что мой. I love you, гласит. Означает, мой. Спи, малыш, завтра программка будет обширней. Вот только анализы сдам…
     А наутро была суббота, так что писать в пробирку мне предложили аж в пн. Единственное желание после завтрака — в кустики. Лишь бы обед с ужином не прозевать. Горячо. Наверное, вечерком будет дождик. Уж очень парит. Идем на наше место другим методом, чтобы нездоровые ничего не заподозрили. Костик всю дорогу молчит. Перед завтраком я ему популярно растолковал, что педиком считается даже тот, кто выступает в активной позиции. А он-то и подавно. «Один раз не пидарас» не проходит. Никак не может понять себя в новейшей роли. Страдает. Я пробую разговорить его какими-то пустяками. Вроде выходит. Купаемся длительно, с удовольствием. Я ныряю, ударяясь лбом о дно, и стаскиваю с него трусы. Любопытно, почему он их не снял. Никого ведь рядом нет. Наверное, меня смущяется. Ногами запутывается в трусах и теряет их из вида. Противные семейные трусы томным грузом идут на дно. Длительно ныряем за ними. Нахожу я. Сохнем. Солнце парит беспощадно даже в кустиках. Начало то же, что и вчера. Все, как вчера, только больше и подольше. На обед решаем не идти. Сыты по гортань друг другом. Под вечер возникают тучи и разом сжирают Солнце. Пока они медлительно ползут к нам, Костик в исступлении трудится над моим задом. Приближающийся дождик подстегивает его. Не в его интересах нас задерживать. Стремительно идем назад по прямой, все равно на пляже никого нет. Только заходим в здание, на землю обрушивается град. Снова до нас никакого дела.
     Все воскресенье льет дождик. Я весь денек читаю. Время от времени переговариваемся с вечно спящим Костиком. На других нам наплевать. К вечеру приходит Буденный и изобличает глуповатого еврейчика в самом ужасном тут злодеянии. Обещает выписать его завтра за курение на местности лазарета. Бранится чуть не матом. И слава Богу. Я хоть не антисемит, но он противный малый. Наутро в пн его вправду забирают. На прощание он произносит длиннющую фразу на британском, и я краснею с головы до пяток. Оказывается, жиденок все о нас знает. Ну и пусть. Его все равно выписывают. Как и двоих других. Как и Костика. Но за ним в сей день никто не приезжает. Завтра приедут точно. Небо слышит мои молитвы и никого в палату не подселяет. Впереди только одна ночь на то, чтоб быть вдвоем. Завтра у меня очень тяжкий денек. Принципиальное обследование. Тем паче не нужно спать.
     Жизнь в отделении стихает. Все дремлют. Длительно решаем, кто к кому пойдет в кровать. Он, в конце концов, перебирается ко мне. Так спокойней: шкаф перед дверцей на всякий случай загораживает обзор грядущей содомии. Он гласит, что никогда меня не забудет. Верю совсем и окончательно. Еще бы он попробовал меня запамятовать после всего этого! Я отвечаю ему этим же. Для начала укладываемся валетом и сосем до сухостоя, до изнеможения. Кровать, падла, поскрипывает, приходится как можно меньше двигаться. Я испытываю оргазм первым, он захлебывается и в свою очередь заполняет жидкостью всего меня. Сказываются два денька полового воздержания. Долго-долго целуемся. Утром губки будут, как два пельменя. Он выжимает из меня все. Завтра он будет защищать и меня, и Родину, а пока, не прерываясь ни на миг, кончив пару раз, он продолжает фигачить меня стоя. Я не чувствую удовольствия, быстрее бы он утомился. Уже светает, а он безудержно пробует проткнуть меня насквозь. Все, почувствовав эффект клизмы, ухожу. Когда возвращаюсь, а проходит минут 10, его клинок опять рвется в бой. Неуж-то он желает насладиться мной на год вперед? Кровать как и раньше поскрипывает, потому я ничком ложусь на пол. Озверевший, он кидается на меня и таранит слету. Уже не больно, уже все равно. Практически светло, а он так и не дает мне побыть в роли мужчины. А ведь охото. Но пока он не желает уступить лидерство. Но все отлично то, что кончается отлично. Лучше поздно, чем никогда. Я ставлю его в позу кочерги. Пусть уезжает от меня дамой. Констанцией. Уже совершенно утро. 1-ые лучи солнца освещают наш последний с ним оргазм. Пробудились птички, а вкупе с ними и отставные офицеры, располагавшиеся в обратном конце коридора. Не спится старичкам. Чешется, наверняка. На улицу повылазили. Утренняя гимнастика, позже перейдут к аква процедурам в Росси. Один перед самым моим приездом допроцедурился. 5 раз нырнул, четыре — вынырнул. С той поры даже старперам воспретили купаться. Они же как и раньше испытывали судьбу. Сейчас все обошлось. Вроде возвратились все. Озабоченные. Старенькые… Но в наши окна поглядеть не додумались. А то бы точно позже все потопились.
     Обнявшись, мы лежали на моей кровати и молчали. Костик уже смирился с тем, что он педик. Кажется, для него это уже и не жутко. Может быть, начинает этим гордиться. Я его больше никогда не увижу. Ну и надоел он мне. Неплохой малый, но надоел. Он один из числа тех, кто стремительно наскучивает. Ни в кровати, ни в чем другом нет резерва. Он исчерпал себя. Я его знаю, как облупленного. Знаю, что он произнесет на данный момент, а что — на прощание. Какие письма позже будет писать. Дескать, сломал я ему остаток жизни, сейчас ее без меня он не представляет. И все в этом духе. Я даю ему неверный домашний адресок и телефон. Костик, милый, все обойдется. Ты стремительно меня забудешь. Новые воспоминания, как ластик, сотрут старенькые. Огради тебя Бог от всего дурного в этой жизни. Ты женишься, у тебя будет куча таких же милых, как ты, детей. Будешь работать на их денек и ночь, сделаешься самым счастливым человеком на свете. А меня забудь. Как сон, как утренний туман. Так будет легче. И я тебя забуду. Стремительно забуду. Чем резвее найдется ластик… Пока же буду ходить на наше с тобой место, и мне будет обидно. Но ластик найдется. Вот только пройду обследование, сходу ударюсь в его поиски. Ты лаского целуешь меня. Твой язык плавненько скользит снутри. Это наш последний лобзание. Всё!

Зажигательные проститутки Зеленоград для досуга и интима.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *