905.jpg

Порно рассказы — Юрка

     Все таки есть свое очарование в западнобелорусской деревеньке в сезон уборки картофеля. Просыпаешься обычно от нежаркого, но слепящего солнечного луча, который, пробиваясь через зрелые томные желтоватые сливы в отлично вымытом окне, придвигается к твоим очам, как стрелка к означенной цифре. Только заместо будильника — световой сигнал сонным очам, который не унять нажатием кнопки. И хотя сейчас воскресенье, и сколь угодно можно предаваться эротическим сновидениям, ничего не поделаешь, акт пробуждения состоялся.
      Вобщем, акт пробуждения состоялся еще лет 5 вспять. Как пошел я в седьмой класс, пристроила меня матушка по знакомству в секцию акробатики. Чтобы оторвать от Мопассана и Бокаччо, тайком читаемых с фонариком под одеялом. Умная тетя порекомендовала ей навести мою рано пробудившуюся сексуальность на физические экзерсисы. Ох и нудное это дело: неоднократно отрабатывать фляги, рандаты и остальные элементы, так не нужные в жизни. Стал я прогуливать, заместо спортзала бегал в кино. Помню «Ромео и Джульетту» Дзеффирелли, сладкий кинофильм, слезоточивый. Раз 10 смотрел, поначалу исподтишка слезу вытирая, позже сочувственно разглядывая всхлипывающих зрителей. Но всегда с нетерпением дожидался постельной сцены, помните, на рассвете, когда Уайтингу необходимо было срочно скакать в Мантую. «То жаворонок был…» Ромео, обнимая Оливию Хасси, лежал оголенным на животике, а камера упоенно скользила с гладкой спины на ягодицы, покрытые мягенькой порослью, а потом томно углубляясь в извивы его стройных ног. Не знаю, в кого я был больше влюблен: в Ромео, в Джульетту либо в их любовь, но эта сцена меня всякий раз тревожила. Вот и на данный момент по ту сторону окна зазывно чирикает нечто пернатое, наверное, жаворонок. А рядом со мной сопит возможный Ромео, другими словами мой однокурсник Юрка, стянувший на себя практически все тяжелое ватное одеяло. Он лежит носом к стене, являя мне сбившуюся копну соломенных волос и плечо в потной майке. Нега разливается по всему телу от мысли, что в хоть какой момент я могу прикоснуться, а то и прижаться, ощутив все тепло его сонного тела.
      Из акробатической меня выгнали за прогулы, и, чтоб не расстраивать мама, я здесь же напросился в соседнюю секцию традиционной борьбы. Древних создателей я в то время еще не читал, но интуитивно тянулся к классике. Там я стремительно сдружился с мальчуганом, не помню имени, он занимался уже год и нa нем было истинное борцовское трико. Скоро я вынул его на «Ромео и Джульетту», но он ерзал и почему-либо не рыдал. Я был разочарован, но в остальном он мне импонировал. У него было открытое лицо с небольшим носиком, светлопепельные недлинные волосы, он был так же худощав, как и я. Из-за одной весовой категории тренер нас обычно ставил в пару. В один прекрасный момент было такое упражнение: я был должен наклониться, взяв корпус напарника не то на плечо, не то на спину. При всем этом одной рукою я захватывал его за шейку, другой — под пах. Далее бегом по кругу. Моя правая рука заместо захвата сделала плавное скользящее движение по трикотажной промежности, позже я натужился и скачком его поднял. Было тяжело, но приятно. Потом тренер отдал команду обменяться. И здесь я с страхом вспомнил, что на мне заместо спецтрико обыденные майка и трусы, а под ними эластиковые плавки. Я устыдился собственной плебейской униформы и представил, как его рука будет путаться в моих измятых трусах. Но мальчишка быстро наклонился, и, ловко взвалив меня, помчался по кругу, так что я взмок от испуга быть уроненным. В раздевалке были душевые, но я обычно переодевался и удирал, душ оставляя на дом. Не то, чтобы я очень спешил, просто мне неудобно было стоять нагим рядом со старшими ребятами, которые, играя друг перед другом мускулами, матерились, похваляясь своими похождениями с «телками». Я страшился, что меня толкнут на скользком полу либо, что совершенно уж было жутко, будут смеяться над моим не очень атлетическим телом, либо, что ужаснее всего, вдруг у меня встанет… В тот денек мы последними пришли в раздевалку, люд уже расползался. Он стремительно разделся и направился в душ, позвал меня. Я отнекивался, дескать, даже полотенца не взял, уж как-нибудь дома. «Черт, даже спину пошеркать некоторому, — произнес он жалобно, а позже как-то живо, как будто вдруг нашелся, добавил, — а полотенце у меня большущее, махровое, на двоих хватит».
      Юрка шевельнулся во сне и закинул на меня ногу. Ноги у него мускулистые, загорелые и безволосые, как у того мальчугана. Только плечи много обширнее, а при узеньких бедрах торс его мне казался безупречным, хотя спортом он не занимался и физическую культуру в институте игнорировал, как все. Однокурсницам он нравился, хотя никогда не выказывал предпочтений. Любопытно, он уже трахается? До «картошки» мы близко никогда и не общались, он из другой группы. За год учебы болтали в курилке несколько раз о лекциях, педагогах, ни о чем. Тут нас поселили совместно случаем. Подошла к сельсовету, куда нас привез автобус из городка и где распределяли по хатам, баба Гануля и просто заявила:
      — А я вось гэтых двох хлапчукоу прыгожых узяла б.
      — А чаму дзяучат не возьмеш? — со хохотом спросил бригадир.
      — Дык летась былi ужо, хопiць. Увесь час да iх хлопцы заляцалiся, дык дзьвярыма да ночы стукалi, — она хитровато улыбнулась. — Хлопцы спакайнейшыя. А дзевак ты, Мiкола, да сябе бяры. Няхай мае хлопцы да тваiх у госьцi ходзяць.
      Так и попали мы с Юркой в ганулину хату. Бабка для нас приготовила «залу», а сама жила в спальне.
      — Фiранкi карункавыя, — показала бабка сходу на белоснежные занавески, — хаця рукi аб iх не выцiрайце.
      — Добра, бабуля, — мягко произнес Юра, отрадно переводя взор на телек, — I тэлебачаньне у вас працуе?
      — А як жа ж! Усе як у горадзе. — Гануля самодовольно улыбнулась щербатым ртом. — Глядзiце, хлопцы, толькi не спалiце. I з цыгарэтамi на двор цi у сенцы. А так усе здесь вам, кепска ня будзе!
      Юрка косо посмотрел на умеренный диванчик:
      — А спать где же?
      — А сразу разварушым ложак, — и она ловко раскрыла диван-кровать, позже постелила незапятнанное белье и отдала одно, хоть и огромное, ватное одеяло.
      — Подушки хоть две, — обернувшись ко мне, растерянно прошептал Юрка.
      О, доверчивая деревня белорусская! Положить под одно одеяло 2-ух юношей о 18-ти годков! В порядке вещей. Ну не было у нее излишних одеял.
      — Рукамойнiк пад яблыняй, а у лазьню у нядзелю ужо пойдзеце, бачылi, каля клубу? — выпалила Гануля, подмигнула и выскочила с ведром, наверное, корову доить.
      Я помедлил еще минутку и, осторожно ступая по скользкому кафелю, подошел к душевой кабине. Он стоял спиной, смывая намыленную голову. Я не знал, что делать. Стал откручивать краны в примыкающей кабине, меня обдало ледяной водой, я отпрыгнул, и здесь он позвал:
      — Ну, иди сюда, ты там длительно провозишься с этими кранами. Он схватил меня за руку и втянул под густую струю.
      — Дай руку, — и он выжал на мою ладонь шампунь из тюбика.
      Я вышел из-под душа и, отвернувшись, стал намыливать голову. Вдруг он подошел с боковой стороны и запустил пальцы в мои волосы.
      — Мы так потеем на матах, что умываться нужно сходу.
      При всем этом он отстранил мои руки от священного процесса омовения головы и начал приятно массировать. Я закрыл глаза и оперся о ребро перегородки. Позже я ощутил его пальцы у себя в ушах. Ничего не видящий и не слышащий, я чувствовал мир только через его дыхание и прикосновения, мягенькие и уверенные. Скоро я ощутил руку на шейке, она тянула меня под душ, где приятные теплые струи, переплетаясь с его жаркими руками, смывали пену. Потом я получил намыленную губку и ухмылку мокроватых глаз.
      — А сейчас поработай ты, — произнес он, делая поворот спиной, и уперся в стену обеими руками.
      Юрка перевернулся на животик, и лицо его уперлось в мое плечо. По комнате летают две деревенские мухи, исполняя супружеский танец с вдохновенным жужжанием и нахально не замечая липкой ленты, подвешенной к абажуру. Когда они приземляются на юркиной щеке, я их тихонько сдуваю. Он не пробуждается. Пусть дремлет, сейчас воскресенье, кстати, будет баня.
      Губка стремительно скользила ввысь по его спине и потом осторожно спускалась до невидимой границы, далее которой я страшился опускать глаза. Я старался с силой давить на мочалку, не столько показывая мужскую силу, сколько пытаясь отвлечь себя от непонятного состояния внутреннего напряжения, более всего боясь явить его очам напряжение наружное. В какое-то мгновение я ощутил, что теряю контроль, и стал конвульсивно перебирать в идей отвлекающие образы. Кормилица — мое спасенье, хохотушка, помоги! «На данный момент на лобик ты свалилась, а подрастешь, на спинку будешь падать». А у него на лопатке родимое пятно, с трехкопеечную монетку, и много ниже тоже, гораздо меньше. Как охото достать туда рукою… А позже туда, куда на тренировке… Ой, кажется, приехали… А если он на данный момент оборотится? Щеки мои пылали. Коварная кормилица меня кинула.
      Спящая юркина ладонь уже у меня на животике. Пусть бы она опустилась ниже, я готов. Боже, она опускается, я холодею. Видно, очень эротические у него сновидения. Уже касается, Нужно резвее выпрыгивать из постели. Чужая жгучая рука у меня в паху. Рука моего однокурсника, любимчика университетских девиц. Да мне еще четыре года с ним обучаться! Встать! Не могу встать. Он, кажется, гладит. Неуж-то все еще во сне?
      — Спасибо, сейчас моя очередь, — он поворачивается. Я пропал. Но что это? У него тоже. Я желаю вручить мочалку, но его рука уже держит мой… О, какое сладкое покалывание. Я боюсь поднять глаза. Он сжимает всей пятерней… до боли. А что все-таки я стою с этой дурацкой мочалкой? Свободной рукою я дотрагиваюсь до соска, глажу грудь. Губка выпала из другой, и я дотронулся в первый раз… При одном этом воспоминании у меня все напрягается, как тогда. Но тогда хлопнула дверь в раздевалке, раздались голоса.
      — Лазьню ужо пратапiлi, — не по-старушечьи гулким голосом объявила Гануля, распахивая дверь. — Дзень добры, уставайце, калi ранiцойпойдзеце, народу не багата будзе. Усе паехалi на крiмаш быу паехаушы, дык гарэлкi тамака набрауся, як сьвiння гразi, дык сэрца i схапiла. Да дому не давезьлi, сканау на шляху. — Гануля подошла к образку, повязывая платок, и перекрестилась. — У касьцел сеньня паеду. А вы ж, пэуна, на танцы?
      — Так, бабуля.
      — Ну, няхай сабе, маладыя ж… — и выпорхнула так же в один момент.
      Юркины руки были уже поверх одеяла, глаза открыты.
      Кто-то запамятовал вещи, и голоса, так и не проникнув в душевую, замолкли. Я осторожно выглянул в раздевалку — никого. Закрыв плотно дверь, взял мыло и стал им медлительно водить под мышками. Ни слова не говоря, он лаского прикоснулся к моему запястью, отнял белоснежный скользкий кусок и стремительно намылил мочалку. Я оборотился к запотевшему окну, ждя прикосновения губы, но ощутил гибкие пальцы, энергично массирующие шейку и плечи. А все таки, как его звали?
      Смотря вдумчиво в окно и щурясь от солнца, он спросил:
      — А шампунь ты привез?
      — И даже пемзу.
      — А у меня есть целая махровая простыня.
      — Давай не пойдем на завтрак, Гануля не обидится, если мы выпьем по кружке простокваши натощак. У тебя кое-где было печенье? Юрка осторожно перелез через меня, прошлепал к ранцу, откуда немедля посыпались пакетики, пачки, банки.
      — Мама все волновалась, что подкармливать тут плохо будут. Смотри, чего только не натолкала.
      Мы стремительно умылись, позавтракали, набили сумку банными причиндалами и вышли на улицу. В травке еще блестели следы ночных заморозков, но солнышко уже пригревало. Проходя мимо развалин замка, мы замедлили шаг, так как Юрка стал упоенно говорить о магнатской фамилии, которая обладала этими землями в семнадцатом веке. Он подошел к треснувшей стенке и мягко провел рукою по древней кладке. У него были длинноватые пальцы с умопомрачительно ухоженными ногтями. И когда он успевал смотреть за ними после каждодневного рытья в земле?
      Пальцы пропали, и через мгновение горячая губка со скоростью проехала по позвоночнику. Его свободная рука легла мне на талию. А мочалка уже мягко гуляла по ягодицам. Истома, смущение и еще какое-то неведомое чувство нахлынули на меня, я расслабился и чуть держался на ногах.
      В бане никого не было. Как мы разделись, Юрка потянул меня в парилку. Про веник мы запамятовали, о чем он шумно сожалел, позже быстро поддал ковшик воды на раскаленную печь и растянулся на широкой дощатой ступени. Я залез на ступень повыше, сел на корточки и с любопытством стал рассматривать не виденную ранее часть его тела. Она была гладкой и упругой. Он положил голову на руки и, казалось, заснул. Маленькие капельки выступили на его загорелой коже. Я скоро размяк от жары, влага заструилась по лбу, заливая глаза, волосы горели. Я спустил ноги, но ступить было некуда. Тогда я осторожно поставил одну ступню меж его раскинутых ног, чуть задев, а другой дастал до пола. Раздался вздох.
      Я ощущал его нервное дыхание не в такт движения мочалки. Полуобернувшись, плохо понимая, что делаю, протянул руку к обжигающему дулу пистолета и погладил его жесткий ствол. Он застонал.
      Я открыл дверь и вышел в прохладу. Облил себя попой воды и стремительно намылился. В этот момент распахнулась дверь парилки, и Юрка, пошатываясь, побрел выбирать тазик.
      — Удивительно, что наших никого нет.
      — Перепились все вчера, вот и дрыхнут. А вот местное население где?
      — А на кiрмашы у Паставах, — Юрка хохотнул, позже подошел к двери в предбанник и накинул металлический крюк.
      — Ты для чего запер?
      — А не люблю неожиданностей, — и он поглядел в единственную незакрашенную форточку. Позже стал плескать на себя воду из жопы.
      — Не прыскай на меня, холодно.
      В ответ он, смеясь, выплеснул весь задница мне под ноги.
      — Ложись на лавку, я тебя мыть буду, как следует, — произнес он тоном заправского банщика.
      Я покорливо улегся на животик. Он облил меня из тазика, намылил жесткое натуральное мочало и принялся за мою спину. Позже по бедрам, сильными рывками по ногам. Мне оставалось только поддаться очарованию силы его рук. В городской бане я бывал изредка, только когда дома отключали воду. А не мыли меня никогда, вобщем, практически никогда… Но вдруг пронзила идея: как я перевернусь, ведь готов…
      Я присел и просунул другую руку под бархатистые полусферы. Перед очами пульсировали набухшие, голубые под ласковой кожей, сосуды, и я провел по ним языком. Пальцы мальчугана погрузились в мои волосы и чуток приподняли мою голову, и во рту оказалась часть его тела. Она плавненько двигалась. Скоро это странноватое чувство дополнилось еще больше внезапными, вкусовыми и звуковыми. Он хрипел, и тело его лупила неудержимая дрожь. Снова хлопнула дверь в раздевалке, и мы ушли под душ.
      Кто-то стучал. Юрка подошел к двери и скинул крючок. — А, гэта гарадзкiя, — протяжно просипел мужчина, разглядывая нас, и втянул за собой малыша лет 6. Я встал не торопясь, домылся сам. Позже аккуратненько потер Юрке спину, с деловым видом, нарочито демонстрируя мужчине, что мы торопимся и не размещены к его похмельным словоизлияниям. Он смотрел внимательно, с очевидным желанием завязать разговор. Но через пару минут мы уже курили в предбаннике, завернувшись в одну махровую простыню, что видимо сближало. Скоро в окне показались наши однокурснички, и мы стали одеваться.
      Я условился зайти после бани к ребятам на преферанс. Юрка, не игрок, произнес, что пойдет в соседнюю деревню на тот костел посмотреть. К вечеру он возвратился с бутылкой «Беловежской». Позже — на танцы в клуб. Он не пропускал ни 1-го и всякий раз с новейшей дамой. А когда он лихо схватил полногрудую завклубом (кличка посреди студентов 6-ой Размер), то практически все не стали плясать и с рукоплесканиями, переходящими во всеобщий смех, не сводили глаз с сногсшибательной пары. Зардевшаяся матрона, гордо поддерживая честь сельской интеллигенции, а заодно и парик, ритмично работала бедрами, танцуя, предположительно, танго, хотя звучала рок-музыка. Свободной от парика рукою она время от времени, в такт собственному внутреннему мотиву, императивно прижимала к неслабой груди мелковатого для нее кавалера, а Юрка при всем этом хранил серьезнейшее выражение лица. С проблесками жгучей живости на резких поворотах. Завершился танец счастливой слезой Шестого Размера, окрашенной тушью цвета кляксы в дневнике второгодника, и ее признательным книксеном, плавненько переходящим в нетрезвый реверанс. В одиннадцать все завершилось, но раскрасневшиеся студенты очевидно не собирались расходиться, строя планы ночных похождений. На крыльце мы закурили, Юрка, шатаясь положил руку мне на плечо:
      — Пойдем домой, завтра рано на барщину.
      Я не был опьянен, но решил подыграть. И обняв его за талию, повел, спотыкаясь, по черной деревенской улице.
      Руки его обвивали мой торс. Он прислушался: уже никого нет. И не отводя головы, неудобно попробовал поцеловать меня. Нос мешал. Я первым додумался, наклонил голову, и наши губки скупо впились друг в друга, а вода хлестала по щеке. Он отвел меня в соседнюю кабину и сел передо мной на корточки. Стал поглаживать мои лодыжки, позже икры…
      — А ты массаж умеешь делать? — спросил я Юру, когда мы уже легли.
      — А ты хочешь? — в этом резком ответе мне почудился двойной смысл.
      Я молчком перевернулся на животик и положил руки под голову, прислушиваясь к старушечьему посапыванию в примыкающей комнате. После паузы он отбросил одеяло и сел на меня верхом, стиснув коленями мои ноги. Я одномоментно ощутил прилив крови к месту соприкосновения и ощутил горячее дыхание наездника. Медлительно и неуверенно начал он разминать плечевые мускулы. Скоро руки застыли, а дыхание приблизилось к моему уху. Я приподнялся, и губки изловили обжигающий язык.
      Я стоял с закрытыми очами на резиновом коврике, ощущая его губки поначалу ступнями, позже голенью, бедрами и… в конце концов… Он легонько покусывал, и это возбуждало еще посильнее.
      Юрка посодействовал мне перевернуться. лобзания его прижигали то шейку, то руки, то грудь, то животик. И вдруг я оказался в нем по самый корень, а длинноватые дерзкие пальцы его сжимали мои запястия, будто бы я желал вырваться. Рывок, — и мерклый свет фонаря по ту сторону окна высветил перед очами контур его бедер, а позже я ощутил, как в губки упирается что-то нетерпеливое и горячее.
      Потом он встал, оборотился и рукою направил мое орудие в цель. О, как восхитительно было вхождение в этот мир неги и дрожи. Руки мои скупо обхватили тело, с которым я уже чувствовал себя единым целым. Мальчишка стонал, но звук, в экстазе вырвавшийся у меня, наверное, заглушил его стоны. Рука, скользнувшая по его животику, осязала пульсирующую воду.
      Юрка лег рядом, притянул меня к для себя, поцеловал глубоко и с жаром, а позже всей тяжестью навалился мне на спину. Я ощутил напористые толчки, боль, весь натужился, равномерно расслабился и… это мне казалось схожим на состояние невесомости. Через какое-то время он уже конвульсивно кусал мое плечо, но я не ощущал боли. Только экстаз.
      Когда я вышел из душа, он обмотал мне шейку махровым полотенцем. Было так отлично. И было счастливое чувство, что сейчас я не один таковой, и не один. Что у меня есть друг, с которым я уже не расстанусь.
      Юрка ушел на двор курить. А я смотрел на черную ветку с темными сливами на блекло-желтом фоне фонаря и слушал шепот срываемых осенним ветром сухих листьев. Наверное, я был счастлив в те минутки. Но с тревожным шорохом листьев уже подползал ужас утраты. Безизбежно ли это ? И я с силой сжал подушку. А подсознательно я душил эту сверлящую…
      И здесь меня озарило: мальчишку-то звали Юрой! Только больше я его никогда не встречал.
      Он возвратился, скрипя сапогами, чиркнул спичкой и, приблизив дрожащий огонек к моему лицу, вдумчиво произнес:
      — Любопытно, какими очами ты будешь глядеть на меня завтра?
      .. Обожженные умирающим огоньком пальцы выронили потухшую спичку, и я ощутил горький привкус табака на его ласковых губках. А позже он свернулся калачиком и по-детски уткнулся лицом мне под мышку. И обнимая за плечи этого огромного малыша, я сообразил: он просил меня взять в руки хрупкое, как качающийся на ветру фонарь, наше будущее.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *